Как нежная скрипка,
В душе поет любовь.
Но счастье так зыбко —
Оно боится слов.
И порою глаза
Способны сказать,
О чем мы молчим
С тобою в ночи —
Мир затихает, когда любовь звучит...
Иногда один поцелуй говорит больше, чем тысяча слов.

Кто же мог подумать, что ответы на вопросы, волнующие сердце, были прямо перед носом всё это время? Альфред, битый час просидевший в графской библиотеке по прихоти наставника, только сейчас обратил внимание на какую-то очаровательно-миниатюрную книжечку с изрядно потрёпанным корешком (вероятно, к её помощи не раз прибегали). Рифмы легко складывались на языке, а метафоры переплетались в сознании, вытесняя своей наивностью усталость и досаду. Зачитавшись, Альфред бормотал любовную лирику вслух, всё пуще погружался в многостишья на пожелтевших страницах, в каждой строчке узнавал себя и Сару, вдохновляясь на самый настоящий подвиг: побороться за своё счастье не словом, а поступком.

Стоило вообразить, как уста тянутся к чужим, чтобы согреть их кротким прикасанием, в груди всё так и затрепетало. В унисон его грёзам ангел пропел наяву.

Лестница осталась позади, и вот он шел по коридорам, стараясь ступать осторожно, не создавая эха, вверяясь лишь ласкающей слух мелодии, теряя счет поворотам и похожим дверям. Справа одна из них оказалась приоткрытой, и оттуда лился неяркий свет. Альфред сразу же устремился к ней. Не давая себе передумать, он шагнул через порог, собирался робко спросить: «Сара?» — но замер, только открыв рот. Такой спальни он ещё не видел. Не то, чтобы он часто заглядывал в покои аристократов, но эта комната значительно отличалась от гостевых, в которых ему довелось побывать. Всё в ней говорило о том, что это чьи-то личные апартаменты, и принадлежали они если не самому графу, то кому-то, кто был для него очень дорог, кому он был готов подарить всё самое лучшее.

Прежде всего, здесь была кровать. По-королевски широкая, с резными колоннами и балдахином, с высокой периной, как и полагалось замкам, построенным несколько столетий назад, она занимала большую часть комнаты. Взгляд цеплялся за приятный лавандовый цвет, который разбавлял по-прежнему мрачную атмосферу и немного оттенял то, что стремилось слиться с ночью: покрывало, обивку банкетки в изножье, незадёрнутый полог, на котором паутина казалась причудливым кружевом, кресло в углу комнаты и тяжелые портьеры, занавешивающие высокие стрельчатые окна. Недалеко от кровати стоял туалетный столик с трюмо в красивой резной раме, на нём — ряд драгоценных шкатулок и коробочек, чей блеск померк под слоем пыли.

Можно подумать, эти покои не открывали годами, если не столетиями, и всё так и осталось нетронутым с того дня, когда в них застыло биение жизни. Но ведь свечи напольных канделябров были зажжены, а это означало, что здесь недавно кто-то был, и по ангельскому пению Альфред догадывался, кто именно. Так пела его любовь.

Пространство не ограничивалось одной лишь спальней. Заметив у правой стены открытую настежь дверь, за которой виднелись пёстрые роскошные ткани, Альфред верно понял — гардеробная. Та выглядела многообещающе. Он осмотрелся по сторонам и дал волю любопытству, подойдя к ней поближе. Однако, наивно полагая, что глаза уже привыкли к полумраку, Альфред, завидев в углу очертания спадающего до пола плаща, так и подскочил от испуга! Потом выдохнул: это оказался всего лишь манекен. Да, правда, манекен! Слава Богу, что манекен...

— Сара? — наконец позвал он вслух.

Звук растаял в тишине, не сыскав ответа, и дело было не только в том, что кое-кто пролепетал себе под нос. Среди шелка и бархата, где, точно звёзды на небосводе, переливались стразы, заметные даже за десяток шагов, не было ни единой живой души. Ни в одном наряде не узнавался женский. Всюду камзолы и костюмы, фрачные пары и плащи, какие носили только хозяева замка. Стало ясно: Сару следовало искать не здесь. По-хорошему, пора бы вообще уходить отсюда…

Альфред повернул голову в сторону выхода, а затем почувствовал странный холод сзади: слабый поток воздуха вдруг коснулся его виска, скользнул по затылку, очертил скулу и заставил обернуться. Сердце пропустило удар. Это был уже не смутный силуэт, порожденный разыгравшимся воображением. Аристократическая стать, гордо развернутые плечи и невероятно высокий рост. В дверном проёме ванной комнаты стоял сам виконт фон Кролок. И Альфред, вместо того, чтобы бежать прочь, отчего-то замер перед ним, не в силах ступить ни шагу.

Сейчас, в лёгком шелковом одеянии и с ниспадающими по плечам светлыми волосами, его образ казался совершеннее античных статуй, высеченных руками искусных мастеров. Всё в нём нежное, подобное весне, словно цветущий сад, чью красоту остановили во времени и пронесли сквозь века; и одновременно властное — коварное спокойствие, присущее тем, кто всегда получает желаемое. Он не похож ни на одного человека, которого Альфред когда-либо знал, — это существо дьявольски порочной красоты. И Альфред готов был счесть его божеством, если б только не имел никакого представления о вампирах.

Юноша быстро опомнился. Окутал ли его гипноз, приписываемый порождениям ночи в некоторых сказаниях, или то было природное зловещее очарование сына графа, он не знал. Безмолвное восхищение, которое едва отразилось в испуганных глазах, заслонила тревога, захватившая мелкой дрожью руки, до сих пор сжимающие томик стихов, и осела где-то в районе солнечного сплетения. Затем к ней присоединилась неловкость от всей ситуации: он навсегда запомнит, что не следует заходить в чужие покои без стука.

Мысленно проклиная своё любопытство, Альфред растерянно заморгал и собирался спешно ретироваться, выпалив единым духом:

— Прошу прощения!

Отредактировано Alfred (2023-06-18 16:33:33)